Карл Р. Поппер
"Эволюционная эпистемология"

"Ясно, что этот взгляд на прогресс науки очень напоминает взгляд Дарвина на естественный отбор путем устранения неприспособленных - на ошибки в ходе эволюции жизни, на ошибки при попытках адаптации, которая представляет собой процесс проб и ошибок. Так же действует и наука - путем проб (создания теорий) и устранения ошибок.

Можно сказать: от амебы до Эйнштейна всего лишь один шаг. Оба действуют методом предположительных проб (ТТ) и устранения ошибок (ЕЕ). В чем же разница между ними?

Главная разница между амебой и Эйнштейном не в способности производить пробные теории ТТ, а в ЕЕ, то есть в способе устранения ошибок.

Амеба не осознает процесса устранения ошибок. Основные ошибки амебы устраняются путем устранения амебы: это и есть естественный отбор.

В противоположность амебе Эйнштейн осознает необходимость ЕЕ: он критикует свои теории, подвергая их суровой проверке. (Эйнштейн говорил, что он рождает и отвергает теории каждые несколько минут.)"

Сьогодні, між іншим, виповнилося 130 років з дня народження Нільса Бора -- одного із найгеніальніших фізиків 20 століття.

Мабуть найвизначнішим досягненням Нільса Бора і свідченням його геніальності є те, що він практично відразу усвідомив всеосяжний характер сформульованого ним принципу доповнюваності, звівши його, таким чином, до рангу фундаментального філософського. Фактично, Бор подарував людству цілком нову парадигму пізнання навколишнього світу.

Хоча у загальнофілософському визначенні принцип доповнюваності звучить дуже просто (усебічне пізнання складного об’єкта чи явища досяжне за умови дослідження його з різних проекцій (різними моделями), звести  які до однієї принципово неможливо -- за М.Д.Гродзинським), явне його застосування у практиці конкретних біологічних чи екологічних досліджень досить таки нетривіальне завдання, якому, до речі, вітчизняна біологічна освіта приділяє вкрай мало уваги. Цей принцип має величезне значення і для підходів до охорони природи, а його нерозуміння приводить до таких жахливих потворних концепцій, що продукує, наприклад, КЕКЦ.

Ну і трохи цитат з чудової книги Г.С. Розенберга, Д.П. Мозгового, Д.Б. Гелашвили "Экология. Элементы теоретических конструкций современной экологии" в тему принципу доповнюваності в екології:

Об’єктивну реальність вивчають за допомогою різноманітних моделей і цей процес є дуже цікавим і корисним. Однак, халепа починається тоді, коли модель приймають за саму об’єктивну реальність. Я не здивуюся, якщо на певному етапі дослідники дійдуть думки, що, наприклад, шкода від концепції біогеоценозу виявиться зіставною із теоретичним значенням, яке мала ця ж концепція для розвитку екології.

Потрапила мені вчора на очі книга Г.С. Розенберга, Д.П. Мозгового, Д.Б. Гелашвили "Экология. Элементы теоретических конструкций современной экологии" (є у електронній бібліотеці Олексія Шипунова "Флора і фауна") -- тепер читаю і насолоджуюся. Загалом, усіляко рекомендую!

P.S. Саме ось це, про що ідеться у нижченаведеному фрагменті із книги, я мав на увазі у повідомленні за посиланням http://mns.ks.ua/uk/novitates-mns/minds-to-online/346-scale.html

P.P.S. Принцип доповнюваності няшки Нільса Бора рулить!

Для "классической экологии" (в контексте содержательного, физического
  подхода, оформившегося в работах Р.Мак-Артура конца 60-х годов; см.: Семенова, 1989, с. 76) экологический мир был стабильным или стремящимся к стабильности; предсказуемым, в силу своей детерминированности (биотическими взаимодействиями или условиями среды); находящимся в первую очередь под воздействием конкурентных отношений; экологический мир представлялся дискретным (а это ставило классификацию экосистем "во главу угла" экологического исследования); он был гармоничен внутри себя и, что наиболее фундаментально, - он был объективен (т.е. идеальный мир классической экологии отвечал реальному экологическому миру). По-видимому, экология находилась в состоянии "нормальной науки" в понимании Т.Куна (1977). Как и свойственно науке в этом состоянии, не подвергались сомнению фундаментальные понятия, составляющие основу "реальности" (такие, как время, пространство и специально экологические - конкуренция, сообщество и т.п.; Розенберг, Смелянский, 1997). Итак, что же произошло с экологическим миром (см. Розенберг, Смелянский, 1997)?

 1. Пришло понимание субъективности образа экологического мира. Действительно, абсолютно все заключения относительно сообщества зависят от масштаба, в котором его изучают. Роль масштаба была ясна и раньше (Whittaker et al., 1973; Whittaker, Levin, 1977), но то был реально существующий масштаб реальных сообществ. В новой экологии произошло осознание того, что масштаб может быть связан не с природой, а с наблюдаемым паттерном, соответствие которого "реальности" - отдельный сложный вопрос. Таким образом, наблюдатель сам определяет, что он сможет увидеть, - восприятие экологического мира стало осознанно субъективным.

До своєї онлайнової бібліотеки додав цікаву статтю щодо проблеми інвертованості причинно-наслідкових зв’язків у біології:

Пантелеев П. А. О роли исходной аксиомы в зоологических исследованиях // Вестник зоологии. — 1999. — Т. 33, № 3. — С. 103—109.

Як на мене,  піднята автором проблема є особливо актуальною для сучасної екології. Для апетиту пропоную пару цитат з цієї праці:

...Существенным пунктом теории позитивизма является то, что не существует другого источника познания, кроме прямого и кратчайшего пути через восприятия посредством органов чувств. Позитивизм всегда твердо придерживался этой точки зрения. Однако два следующих утверждения представляют собой кардинальный фактор, от которого зависит вся структура физической науки. Эти утверждения таковы: (1) существует реальный внешний мир, и он существует независимо от акта познания, и (2) реальный внешний мир не является непосредственно познаваемым. Между этими двумя утверждениями, однако, имеется некоторое противоречие. Этот факт говорит о наличии иррационального, или мистического, элемента, который присущ физической науке так же, как и всякой другой области человеческого познания. Следствием этого является то, что наука никогда не в состоянии полностью и до конца решить проблемы, которые перед ней стоят. Мы должны признать, что такое положение вещей есть твердый и непоколебимый факт, и этот факт не может быть устранен какой-либо теорией, которая с самого начала ограничивает сферу действия науки. Поэтому стоящую перед нами задачу науки мы видим в непрерывной борьбе за достижение той цели, которая никогда не может быть достигнута, потому что по самой своей сути она недостижима. Эта цель -- метафизична и, как таковая, всегда будет оставаться за пределами наших возможностей.

Макс Планк "Positivism and External Reality", 1931 г.

А.М. Гиляров. Мифологическое в экологии // Природа. - 1992. - № 2. - С.3-10.

Ограничение исследовательских задач описанием того, что есть, и отказ от объяснения, от поисков механизма (поскольку механизм — это уже какая-то идеализация, т. е. нечто чуждое мифологическому сознанию) наблюдалось в истории экологии неоднократно. Наиболее ярко эти особенности мифологического подхода проявлялись, пожалуй, в фитоценологии (учении о наземных растительных сообществах) и выросшей на базе этого учения в нашей стране биогеоценологии. Вплоть до недавнего времени основная задача фитоценологии многими (но не всеми, и это чрезвычайно важно!) ее адептами виделась в бесконечном придумывании новых терминов или, что чаще, в обсуждении «правильности» или «неправильности» их использования разными авторами. Множество примеров такого рода обсуждений можно найти даже в трудах такого неординарного исследователя, как В. Н. Сукачев. Подобная чрезмерная увлеченность терминологическими спорами вряд ли способствует развитию науки, особенно если споры эти не заканчиваются постановкой вопросов, ответы на которые могут дать только конкретные исследования.
Тенденция считать всякое простое описание достаточной целью экологического исследования не столь безобидна, как может показаться. Она ведет к очень большим затратам материальных средств, труда и времени научных работников, но при этом не приводит к сколь-либо заметному прогрессу в понимании тех или иных экологических систем (популяций, сообществ, экосистем и т. п.). Ведь ставится задача описать, а не понять. И хотя любое описание также всегда несвободно от концептуальной предвзятости (или, как любят говорить науковеды, теоретической нагрузки), все же необходимость объяснения в значительно большей мере требует формулировки определенной гипотезы о смысле или механизме наблюдаемого явления.

Ю.Р. Шеляг-Сосонко, В.С. Крисаченко, Я.И. Мовчан
"Методология геоботаники"
Киев: Наукова думка, 1991

Для флориста растительный покров предстает как совокупность хорионов, для экоморфологов - жизненных форм, для фитоценолога - растительных сообществ, систематика - множества таксонов. Каждый из них по-своему прав, однако действительно всего лишь по-своему. Ибо различия между соответствующими высказываниями выражаются не только в языковой форме, но и в более тонких нюансах, прежде всего в характере организованности объекта. Но в целом растительный покров - это не хорионы, таксоны, фитоценозы и экоморфы, но и хорионы, и таксоны, и сообщества, и биоморфы (а также, очевидно, еще какие-то растительные объекты)...

Д. Гранин
"Зубр"

... Он (Н.В. Тимофеев-Ресовский - прим. Strix) считал глупыми претензии ученых на то, что они изучают какие-то механизмы. Он говорил:
— Вы получаете факты, вы получаете феноменологию. Механизм — продукт ваших мыслей. Вы факты связываете. Вот и все.